На войне.

   Шел 42-й год. Второй год оккупации. В нашем Жирятино, затерявшемся в лесах Брянщины, уже полгода хозяйничала немецкая комендатура. Зимой еще ничего, не так лютовали, а как начались полевые работы, началось. Что ни день, то на барщину. Да еще плати: свежий хлеб, молоко, мясцо, что в погребе с осени припасено. Заедало. Пошло недовольство. Работать то кому: мужики все на фронте. Молодые парни в лесах. Кто у деда Архипа в отряде, кто у Холмогорова, а кто до самого Панаса Коротченко на Черниговщину подался.
   Вот бабы, старики, да мы - молодые девки по 14-17 лет за всех и отдувались. Тут еще полицаи за невыход на работу ввели публичные порки. Да слух прошел, мол в соседнем Почепе начали в Германию молодух угонять.
   Это стало последней каплей. И мы, 11-ть девчонок сговорившись, дождались когда связник от Архипа в деревню заглянул. Связались с ним и в лес. С утра вышли, а к полудню были у своих. А там встретили по-царски. Угощали наперебой, расспрашивали.
   Атмосфера в лесу была похожа на деревенскую. Даже как-то родней и ближе, общая беда сплачивала. Нас молодых опекали. Выделили для девчат отдельную теплую просторную землянку, подкармливали, хотя сами питались впроголодь.
   Отряд у деда Архипа был человек шестьдесят. Во главе, он - стройный красивый дед под 70-т, мудрый, авторитетный. До войны при советской власти он не выделялся. Верующий был, но не пострадал. Помню, травами изредка лечил, за то имел в деревни почет и уважение. А так Архип был классный плотник, да и вообще - мастеровой.
   В отряде у него был совет, приблеженные к нему такие же старики, пожилые с бородами. Один за разведку отвечал, другой - боевик, третий по хозяйству и медицинской части. Женщин в отряде не было. Зато встретили много знакомых парней, нашего возраста- Из Доманичей, Красного Рога, Первомайского и из других мест, расположенных вдоль нашей речки Судости.
   Мы сдружились. Образовали комсомольско-молодежное звено. Занимались разведкой. Во главе - Николка из Буды, а я Мотя Колычева, Нюся Пастернак в активе. Мы и еще несколько девчонок одевались нищенками и попарно на разведку. Моя пара все больше на железку. Бывало язвы наведем на лице, волосы в колтун и побольше грязи. Под ногти землицы понатыкаем. Лохмотья давали собакам прописать, чтоб костром не пахли. И на станцию. То в Почёп, то в Выгоночи, а то и до Унечи доходили. Парни в это время в охранении. В лесочке неподалеку стерегли, следили за нами, если чего...
   Но обходилось. Как в отряд возвращались - гулянка, вечорки, песни, гармошка, смех, игры, изредка самогон. Ну понятно шуры-муры, дело молодое...
   Старикам, понятное дело не нравилось, но терпели до поры до времени, воевали то мы хорошо.
   Два месяца хороводили, а потом беда. Одна из наших залетела и доктору призналась, дура. Ее тотчас отправили в Плюсково, с глаз долой. К тому же в тамошнем отряде бабы- повитухи водились, а наш лекарь только в огнестрельных разбирался.
   В отряде в это время разгон. Сначала с парнями разобрались молча, да так что они, паганцы, стали морды в одночасье от нас воротить. Потом и наша очередь пришла. В субботу после баньки по-черному, когда мы разомлевшие, стелили постели из свежего сена, ввалились партизаны.
   -Колычева, Огородникова (это я), Пастернак к командиру, живо! Там нас поджидали дед Архип и вся его команда. Расселись по лавкам, разгладили бороды, ну прямо как боярская дума, только в портупеях вместо шуб. Сейчас эти эпизоды веселят, трогают за душу, а тогда мы сильно заробели. Речь держал командир.
   -Вот что, девахи. Конец вашему безобразию. Не для того вас в отряд приняли, что вы тут разводити. Властью мне данной - разгоняю это комсомольско- молодежное ... как его... Ты правильно. Архипушка выразился, бля....во, иначе и не скажешь. Отныне отправляю вас на кухню, стирать и в медсанчасть. И никаких шашней, никаких посиделок. Николке и его братве мы уже внушение отеческое сделали. Теперь ваш черед. Жаль конечно, что баб промеж нас нет..., а может это и к лучшему, а старики? Никто не раззвонит о позоре вашем. Все промеж нас и останется. А приговор мой таков. Вас предупреждали, да видать зря. Поступим по-другому, по-нашему, по-деревенски. Полсотни горячих по голой каждой, вот вину и искупите. Так я говорю, старики?
   -Так, так. Проучить надо, не-то зарвались девки. Если кто проведает об этом, то только от вас.
   -Вот - компот, - опомнилась Мотя, - от немецкой порки ушли, к нашей попали.
   -Ты не путай. У нас родительское внушение, можно сказать по-родственному, а там... ну, короче ничего общего.
   -Вообще хватит гутарить. Порешили и кончено, Матвей начинай.
   Меня с Нюськой оттеснили, а с Моти сняли шинель и повалили на лавку. Старики за руки, за ноги растянули ее, дед Архип задрал белую толстую рубаху. На Моти остались только вязаные шерстяные чулки чуть выше колен. Другой старик, медик, вынул из кадки, в которой обычно партизаны бражку гнали, длинный тонкий березовый прут. Рассекая воздух, стряхнул с него капельки воды. Мы вздрогнули, Мотя поёжилась. Её белые ляжки и жопа покрылись гусиной кожей.
   -Значит так, чтоб больше мне никаких Любовей. Хватит одной роженицы, не для того собрались. Поняла, Матрена?
   -Да, дяденька Архип, поняла. Пощадите родненький, я более не за что, -голос Мотькин дрожал.
   -Давай, Матвей.
   Прелюдия закончилась, порка началась. Фью-ть, фью-ть, фью-ть. Уткнувшись головой в лавку Мотя только вздрагивала. После пяти ударов, Матвей перешел на другую сторону и сменил розгу. Опять фью-ть, фью-ть, фью-ть и на теле девушки стали проглядывать тонкие следы.
   -Чего она молчит, словно заснула. Садче бей, Матвей, садче. Матвей прибавил. Розга стала резче опускаться на широкий, не по годам, задок. Опускалась и на секунду задерживалась там, словно глубже впиваясь. Следы от этих розог стали ярче и быстрей вспухать. Вдоль стегани, вдоль, - напутствовали опытные старики. Мотя на третьем десятке не выдержала, завизжала.
   -Ой пустите, люди добрые.. .ой, не буду больше.. .Да за что ж мне такое наказание... мне же такое носить не переносить....Ослобоните меня, мочи нет. Старики одобрительно зашушукались.
   -Вот это по-нашему. А то взяла моду молчать, никакого уважения обществу.
   На 45-46-м ударе Матвей устал.
   -Ну будет с нее и так постарался. На неделю от нарядов тебя освобождаю. Лечись, Матрена, но помни, за что претерпела.
   Бедная Мотя с ее поротой-перепоротой задницей даже сама подняться не смогла, помогли. На руках отнесли в угол на сено, бережно уложили на живот - подруг подождать. Тут неожиданно не выдержала Пастернак.
   -Вы не имеете права. Я - комсомолка, я жаловаться пойду. Развели тут Домострой, понимаешь-ли. Это в конце концов политически неверно, если не сказать хуже.
   Старцы остолбинели. Воцарилась пауза. Один Архип по-прежнему оставался спокоен, он и возразил.
   -Соплячка, дура идейная. Ты здесь не выступай. Я командир отряда, я за все и отвечаю. Причем здесь комсомолка. Разве комсомолке подобает с парнями спать, да ханку трескать. А если я за такие дела на тебя в подпольный райком сообщу? Ты не только комсомольским билетом заплатишь, с тобой еще после войны органы разбераться будут.
   Он закурил. Перспектива по тем временам была более, чем реальная. Все находились в оцепенении. Нюська, та первая обалдела от такого будущего. Глазами морг-морг, а с лово не соловей, вылетело-не поймаешь. Еще несколько секунд думала, потом бросилась на колени.
   -Не надо, Архип Захарович, не надо. По-бабьи глупость сморозила, извините. Это я сгоряча.
   -Сгоряча?! Ну так и мы постараемся. Валите ее, мужики и всыпьте сгоряча, как следует.
   Начали пороть и Нюська заголосила сразу. Дура-дурой, а Мотькин опыт взяла на вооружение.
   Только с ней это не сработало. Обозленные старики били вдвоем. Попеременно с двух сторон ложили розги по круглой девичьей попке, от белизны которой с разу не осталось и следа.
   -Ой-Ой-Ой, родимые не надо. Сорока я глупая, сболтнула невесть что.... Ой, лишеньки, больно...ой не надо так...Дядечка, Архип ну скажите им...Прос-ти-те...
   Но здесь было не до жалости. После двадцати сменились, розги взял сам Архип.
   -Вот тебе за бляд... во с Николкой. Он тоже орал, соколик наш. Не я то, не я...ой больно...с ним не я гуляла... ой. Разберемся. Вот тебе за самогон. Это же ты его у Матвея спёрла, а он для дела берег.
   -Самогон я, ваша правда, ой...
   -Вот за речи поганые. Думать наперед будешь, чем языком зазря молоть. Ай-яй-яй.-. не буду молоть, честно не буду... ой мамочка Вот Никодим Федорович вернется и ему перескажу, что его дочка тут вытворяла. Пусть и он отцовское внушение сделает. Пускай и он тебе еще раз всыплет, дурында глупая. Замуж пора, а ума не на грош.
   Нюська визжала, голосила по-страшному. Ее красно-огненная жопа ходила ходуном. Она даже во время порки вспухла так, что увеличилась в размерах. «Хорошо, - подумала я тогда, - что Нюська не в штанах. Не налезли бы, точно». Архип еще не полностью выложился, когда раздался окрик.
   - Все-50. -Жаль, но слов своих я не меняю. Отдыхай!
   Возле Нюськи засуетился доктор, по-моему у нее на жопе даже выступила кровь. Ее тоже отнесли в сторону к повеселевшей Моте. Теперь они на пару сверкали голыми задницами, по-детски тихонько поругиваясь. Выясняли: кто же заложил и кому больнее досталось... Старики после второй порки закурили, переводя дыхание.
   -А розги-то кончились. Архип, может новые нарезать? Блин, ну все как всегда у нас, по-русски. Ладно, обойдемся. Последнюю ремнями отхвостаем.
   И тут девки, подружки мои закадычные, в один голос посыпали.
   -Не пойдет, а нас почему тогда не ремешком? Не согласные мы. Пусть Натаху как всех.
   -Цыц, сучки голозадые. Ваше дело отдыхать, а не советы давать, не то опять на лавку пошлю. Раскудахтались, понимаешь. Сказал ремнем, значит ремнем. Укладывайся, - это он мне.
   -Довольная, я сама оголилась до плеч. Старики удовлетворенно зачмокали, увидав мою грудь. Плюхнулась на лавку.
   -Федор, начинай.
   Противный свист и обжигающий удар ремня по голому заду вызвал из моих глаз искры. Следующий - словно кипятком ошпарили. Помню в детстве меня не раз тятенька порол ремнем и матушка хворостиной чехвостила, но с нонешней поркой не сравнить. Как небо и земля. Ой, больно чего-то. Вы небось пряжкой бьете? Смирно лежи. Не то действительно прутья срежем. Как будто раскаленную сковородку прикладывали к нежной коже и отрывали с мясом.
   К Федору присоединился Максим с другой стороны и удары посыпались чаще.
   -Ой-ой-ой, дайте дух переведу...больно... мамочка родная, ой как больно-то.
   Ремни были широкие и видать им одной попы было мало. Секли и по пояснице и по ляжкам. Как повыше задницы заденут, так в животе тотчас отдается и тянущей болью к сикалке переходит. Если по ляжкам, то опять к сикалке, но с другой стороны, снизу. Я чуть-чуть даже описалась.
   -Обмочилась, поганка. Ничаво, мокрая полежит. Немного осталось, потерпит.

   Сергей Еремин.

Вернуться назад